К народным поверьям об умерших А. К. Толстой обращается в ранних своих произведениях “Упырь” и “Семья вурдалака”. Здесь писатель по-своему интерпретирует распространённый сюжет о вредоносном покойнике. Своеобразие авторского использования этого сюжета прослеживается уже в самом начале повести “Упырь” в толковании Толстым этого наименования. Герой повести Рыбаренко в названии упомянутых представителей нечистой силы упирает на различие между именами “упырь” (“настоящее русское название”) и “вампир” (переделано “на латинский лад”) (1, с.5), хотя для славян это различие явно серьёзного значения не имело (см. словарь Власовой : “Упырь - вредоносный мертвец, колдун, колдун-покойник, ведьмак, еретик, губящий людей; вампир).

Однако далее, несмотря на указанное выше противопоставление упыря и вампира, Толстой сам устами того же Рыбаренко переносит предание об упырях на итальянскую почву (история о доне Пьетро д Урджина), проводя параллель и указывая на связь итальянских вампиров со славянскими упырями (предание о рыцаре Амвросии и Марфе Ostroviczy).

Попытка разграничить понятия “упырь” и “вампир” не удаётся Толстому не только на сюжетном уровне, но и при описании функций данного вида покойников. Ибо основные функции и упырей, и вампиров оказываются у Толстого абсолютно одинаковыми и, кроме того, аналогичными функциями обладает и упырь народных поверий (вредоносный мертвец появляется обычно по ночам, часто во сне, сосёт кровь преимущественно у родственников, иногда у посторонних, по-особому связанных с мёртвым (убийц, лиц, находящихся в доме умершего или рядом с его могилой), после чего, если вампир успеет высосать всю кровь, человек умирает и, как правило, тоже становится вампиром; обычно вампир находится под властью высшей нечистой силы)(4, 5), следовательно, можно заключить, что в этом отношении А. К. Толстой полностью и без изменений следует фольклорным представлениям об упырях.

Аналогично неудачной оказывается попытка автора разграничить понятия вурдалака и упыря в повести “Семья вурдалака”, ибо то, что вурдалак отличается особым пристрастием в причинении вреда к родственникам и близким друзьям, как пытается утверждать автор, является общим для всех вредоносных мертвецов.
Употребление наименования “вурдалак” можно объяснить скорее тем, что оно было распространено именно в Сербии (9, с. 559), где и разворачиваются события повести. Соответственно, в произведении отражено и характерное для сербского населения поверье о том, что вурдалака можно убить, воткнув в него осиновый кол (9, с. 581). Старик Горча, уходя в горы, предупреждает сыновей:

“Ждите меня десять дней, а коли на десятый день не вернусь, закажите вы обедню за упокой моей души - значит, убили меня. Но ежели... ежели (да не попустит этого бог) я вернусь поздней, ради вашего спасения, не пускайте вы меня в дом. Ежели будет так, приказываю вам - забудьте, что я вам отец, и вбейте мне осиновый кол в спину, что бы я ни говорил, что бы я ни делал, - значит, я теперь проклятый вурдалак и пришёл сосать вашу кровь.”(1, с.44)
Правда, в конце повести Горча, пронзённый осиновым колом, всё же встаёт из могилы: “Тут мой взгляд упал на окно, и я увидел страшного Горчу, который опирался на окровавленный кол и, не отрываясь, смотрел на меня глазами гиены.” (1, с. 56) По народным представлениям, возвращение вампира невозможно, если осиновый кол был воткнут по всем правилам. Однако здесь автор отходит от народного верования, так как яркий и сильный образ старого Горчи необходим ему для создания ощущения крайней напряжённости, накалённости обстановки в финале повести.
В “Семье вурдалака” использовано также общеславянское поверье, согласно которому упыри сосут кровь сначала у младенцев, а потом нападают на взрослых (9, с. 557). Старик Горча прежде всего высасывает кровь у своего маленького внука.